 |
vol. title: Russian Newspaper Articles vol. period: 1878-1880 pages in vol.: 231 Beginning of the instalment printed as Letter XXI in Moskovskie Vedomosti, No. 117, 29 April 1880. Read the left, middle and right columns in that order; the printed footnote is gathered below the text. |
ИЗЪ ПЕЩЕРЪ И ДЕБРЕЙ ИНДОСТАНА.
Островокъ былъ маленькій, весь поросшій высокою травой и имѣлъ издали видъ плавающей среди голубаго озера пирамидальной корзинки зелени. За исключеніемъ нѣсколькихъ пучковъ широкихъ, тѣнистыхъ манго и смоковницъ, на которыхъ при нашемъ появленіи страшно засуетилась цѣлая колонія обезьянъ, онъ былъ повидимому необытаемъ. Въ этомъ дѣвственномъ лѣсу густѣйшей травы нигдѣ не было замѣтно и слѣда ноги человѣческой. Читая слово „трава“, и здѣсь не слѣдуетъ забывать что я говорю объ индійской травѣ, а не о европейскомъ подстриженномъ подъ гребенку газонѣ, или даже о русской травѣ: трава подъ которою мы стояли какъ букашки подъ лопухомъ высоко развѣвала свои перистыя, разноцвѣтныя вершины не только надъ нашими головами, но даже и надъ бѣлыми пёггери Такура и Нараяна: первый изъ коихъ стоялъ по общеупотребительному англійскому выраженію „шесть съ половиною футовъ въ чулкахъ“, а второй былъ развѣ на одинъ вершокъ ниже. Эта трава показалась намъ съ парома тихо волнующимся моремъ черныхъ, бѣлыхъ, желтыхъ, голубыхъ, но преимущественно розовыхъ и зеленыхъ цвѣтовъ. Выйдя на берегъ, мы нашли что то былъ большею частію обыкновенно растущій отдѣльными группами бамбукъ, перемѣшенный съ гигантскою травой сирки, потрясающею разноцвѣтными перьями своихъ верхушекъ почти въ уровень съ манговыми и другими высокими деревьями.
Невозможно себѣ представить что-либо красивѣе и граціознѣе сирки и бамбука. Изолированныя букеты бамбуковой травы, колоссальной, но все же ничего болѣе какъ травы, начинаютъ при малѣйшемъ дуновеніи вѣтерка развѣвать въ воздухѣ свои зеленыя, будто разукрашенныя въ страусовыя перья головы. Отъ пяти, часто до восьми вершковъ въ діаметрѣ у корня, каждый стволъ тростника выростаетъ отъ 50 до 60 футовъ въ вышину, съ колѣнцами на разстояніи двухъ, трехъ футовъ одно отъ другаго и каждое съ густою бахромой длинныхъ и тонкихъ листьевъ. Отъ времени до времени, при каждомъ порывѣ вѣтра, слышался легкій металлическій шелестъ въ тростникѣ; но въ хлопотахъ устроиванья ночевки мы не обратили на это особаго вниманія.
Пока наши кули и слуги возились подготовляя намъ ужинъ и палатку, да прочищали кругомъ дорогу, мы пошли познакомиться съ обезьянами. Уморительнѣе мы еще ничего не встрѣчали. Безъ преувеличенія, ихъ было штукъ до 200. Собираясь на покой, макаки вели себя очень прилично: каждое семейство выбирало себѣ вѣтку и защищало ее отъ нападенія другихъ квартирантовъ на деревѣ, но защищало безъ сраженія довольствуясь лишь угрожающими гримасами. Между ними было немало матерей съ младенцами на рукахъ, нѣкоторыя изъ нихъ нянчили дѣтища нѣжно и осторожно, со всѣми столь привычными людямъ пріемами; другія выбирая вѣтку, перескакивали съ одного дерева на другое съ ребенкомъ повисшимъ на концѣ материнскаго хвоста; третьи бѣгали на четверенькахъ съ прицѣпленными къ животу наслѣдниками, чего-то суетясь, о чемъ-то толкуя и поминутно останавливаясь для перебранокъ,—картина ссорящихся на базарѣ кумушекъ животнаго царства. Холостяки предавались вечернему увеселенію—гимнастикѣ на вѣткахъ на самомъ кончикѣ хвоста. Мы замѣтили одного раздѣлявшаго забаву между sauts perilleux и надоѣданіемъ почтенному дѣду, который важно сидѣлъ подъ деревомъ обнявъ двухъ маленькихъ обезьянъ. Раскачиваясь онъ бросался на него со всего размаху, корчилъ рожи, кусалъ его за ухо и стрекоталъ во все горло... Мы переходили отъ одного дерева къ другому осторожно и тихо, боясь ихъ спугнуть. Но видно что много лѣтъ проведенныхъ съ факирами (которые очистили островъ только въ прошломъ году) пріучили обезьянъ къ людямъ. То были священныя обезьяны, какъ мы узнали, и онѣ не проявляли ни малѣйшаго страха при нашемъ приближеніи. Онѣ допускали насъ совсѣмъ близко, и принявъ привѣтствіе, а нѣкоторыя такъ и кусочекъ сахарнаго тростника, смотрѣли на насъ съ высоты своихъ древесныхъ троновъ спокойно чопорно скрестивъ ручки и даже съ нѣкоторымъ важнымъ презрѣніемъ въ умныхъ, карихъ глазкахъ.
Но вотъ зашло солнце, и все мигомъ заторопилось на деревьяхъ. Насъ стали звать ужинать. Бабу, преобладающею страстью коего было (по понятіямъ ортодоксальныхъ Индусовъ) „покощунствовать“, залѣзъ на дерево, откуда перенимая всѣ позы и жесты своихъ сосѣдей, къ благочестивому ужасу нашихъ кули, отвѣчалъ на угрожающія гримасы обезьянъ еще безобразнѣйшими; затѣмъ онъ спрыгнулъ съ вѣтки и заторопилъ насъ „домой“.
Съ послѣднимъ исчезнувшимъ за горизонтомъ золотымъ лучомъ вся окрестность будто разомъ подернулась свѣтлофіолетовою прозрачною дымкой. Съ каждою минутой сгущались тропическія сумерки: постепенно, но быстро утрачивали онѣ свой мягкій, бархатистый колоритъ, дѣлались все темнѣе и темнѣе. Словно невидимый живописецъ намазывалъ на окружающіе насъ лѣса и воды одну тѣнь за другою тихо, но непрерывно работая гигантскою кистью своею по чуднымъ декораціямъ на фонѣ нашего островка.... Уже слабые фосфорическіе огоньки зажигались вокругъ насъ: блистая противъ черныхъ древесныхъ стволовъ и величественныхъ бамбуковъ, они исчезали на ярко перламутровыхъ серебристыхъ просвѣтахъ вечерняго неба... Еще минуты двѣ-три, и тысячи этихъ волшебныхъ живыхъ искръ, предвѣстниковъ царицы ночи, запрыгали, заиграли кругомъ, то вспыхивая, то потухая, сыплясь огненнымъ дождемъ на деревья, кружась въ воздухѣ надъ травой и надъ темнымъ озеромъ... А вотъ и сама ночь. Неслышно спустившись на землю, она вступаетъ въ свои верховныя права. Съ ея приближеніемъ все засыпаетъ, все успокоивается; подъ ея прохладнымъ дыханіемъ утихаетъ вся дѣятельность дня. Какъ нѣжная мать, она убаюкиваетъ природу, бережно окутывая ее своимъ легкимъ, чернымъ покровомъ; а усыпивъ, стоитъ на сторожѣ надъ усталыми, дремлющими силами, до первой зари...
Все спитъ въ природѣ; не спитъ въ этотъ торжественный вечерній часъ одинъ человѣкъ. Не спали и мы. Сидя вокругъ костра, мы разговаривали почти шепотомъ, словно боялись пробудить эту уснувшую природу. У*** и миссъ Б*** давно улеглись, да ихъ никто и не удерживалъ. А мы, т.-е. полковникъ, четыре Индуса, да я, забившись подъ эту пятнадцатисаженную „травку“, не могли рѣшиться проспать такую чудную ночь. Къ тому же мы ожидали обѣщаннаго намъ Такуромъ „концерта“. Имѣйте терпѣніе—говорилъ намъ Гулабъ-Лалъ-Сингъ—предъ восходомъ луны явятся и наши музыканты...
Мѣсяцъ всходилъ поздно, почти въ десять часовъ ночи. Предъ самымъ его появленіемъ, когда уже воды озера стали блѣднѣть на другомъ берегу, а небосклонъ замѣтно свѣтлѣть, постепенно переходя въ сребристо-молочный цвѣтъ, вдругъ засвѣжѣло и поднялся вѣтерокъ. Забурлили было уснувшія волны, заплескались и зашуршали онѣ у подножія бамбуковъ и затрепетали кудрявыя вершины великановъ, зашептали будто передавая другъ другу приказанія... Вдругъ среди общаго молчанія мы услышали тѣ же самые странные музыкальные звуки какіе уже подмѣтили подъѣзжая къ острову на паромѣ. Словно со всѣхъ сторонъ вокругъ насъ и даже надъ головами настраивались незримые духовые инструменты, звякали струны, пробовались флейты. Минуты черезъ двѣ, съ новымъ порывомъ прорывающагося сквозь бамбукъ вѣтра, раздались по всему острову звуки какъ бы сотенъ Эоловыхъ арфъ... И вотъ, разомъ началась дикая, странная, неумолкающая симфонія!..
Она гудѣла по окружающимъ озеро лѣсамъ, наполняла воздухъ невыразимою мелодіей, очаровывала даже нашъ избалованный европейскій слухъ. Грустны, торжественны были ея медленныя ноты: онѣ то плавно звучали похороннымъ маршемъ, то вдругъ перейдя въ дрожащую дробь, заливались трелью соловья, гудѣли словно сказочныя гусли-самогуды, и наконецъ, съ протяжнымъ вздохомъ, замирали... Здѣсь ихъ подхватывалъ протяжный вой: заунывный, грустный, какъ вой осиротѣвшей волчицы утратившей дѣтенышей; тамъ—онѣ звенѣли какъ турецкіе колокольчики, звучали весело, быстрою тарантеллой; далѣе раздавалась заунывная пѣснь будто человѣческаго голоса, неслись плавные звуки віолончели, заканчиваясь не то рыданіемъ, не то глухимъ хохотомъ... А всему этому вторило со всѣхъ четырехъ сторонъ насмѣшливое изъ лѣсу эхо, будто голосъ сотней аукающихъ внезапно разбуженныхъ въ своихъ зеленыхъ дубравахъ лѣшихъ, откликающихся на призывъ этого дикаго музыкальнаго шабаша!..
Полковникъ и я переглядывались обезумѣвъ отъ удивленія: „Чтò за чудеса!“
<... continues on page 6-176 >
* См. Моск. Вѣд. 1879 г. №№ 305, 306, 310, 315, 317, 319, 321, 324, Особ. Приб. къ № 329, № 332 и 1880 года №№ 28, 36, 48, 55, 64, 69, 76, 80, 81, 88, 97, 112 и 115.
Editor's notes
- ↑ From the Caves and Wilds of Hindustan by Blavatsky, H. P., Moskovskie Vedomosti, No. 117. The clipping and the newspaper original both print “Письмо XXI”. The corresponding passage begins Letter XXII in the linked English text.