 |
vol. title: Russian Newspaper Articles vol. period: 1878-1880 pages in vol.: 231 Continuation of the instalment printed as Letter XXI in Moskovskie Vedomosti, No. 117, 29 April 1880. Read the three columns in order. The two printed asterisk signs refer to the footnotes below the concluding fragment on page 6-177. The clipped accented letter in the first word is restored from the exact newspaper original and marked. |
< From the Caves and Wilds of Hindustan (continued from page 6-175) >
„Чтò за чертовщина!“... раздались наконецъ въ унисонъ наши два восклицанія. Индусы посмѣивались и молчали; Такуръ покуривалъ свой гёргёли такъ же безмятежно какъ еслибъ онъ внезапно оглохъ. Но вотъ послѣ минутнаго интервала и пока у насъ невольно мелькалъ въ головѣ вопросъ: ужъ не волшебство ли опять какое? невидимый оркестръ разыгрался, расходился пуще прежняго и на минуту совершенно насъ было оглушилъ. Полились звуки, понеслись словно неудержимою волной по воздуху, и снова приковали наше вниманіе. Ничего и никогда не слыхали мы подобнаго этому непонятному для насъ диву... Слышите? Будто буря на морѣ, свистъ вѣтра въ снастяхъ, гулъ бѣшеныхъ, опрокидывающихъ другъ друга волнъ! Снѣжная въ глухой степи метель и вьюга....
То какъ звѣрь она завоетъ, |
А вотъ загремѣли величественныя ноты органа... Его могучіе звуки то сливаются, то расходятся въ пространствѣ, обрываются, перемѣшиваются, путаются какъ фантастическая мелодія во время лихорадочнаго сна, музыкальное видѣніе вызванное завываніемъ и вздохомъ вѣтра на дворѣ.
Но чрезъ нѣсколько минутъ, эти сперва столь чарующіе слухъ звуки начинаютъ будто ножомъ рѣзать мозгъ. И вотъ намъ представляется будто пальцы незримыхъ артистовъ бряцаютъ уже не по невидимымъ струнамъ, дуютъ не въ заколдованныя трубы, а скрипятъ по нашимъ собственнымъ нервамъ, вытягиваютъ жилы и затрудняютъ дыханіе....
— Ради Бога перестаньте, Такуръ! довольно, довольно!... вопитъ полковникъ затыкая обѣими руками уши. Гулабъ-Сингъ... прикажите имъ перестать!...
При этихъ словахъ трое Индусовъ покатываются со смѣху и даже сфинксообразное лицо Такура озаряется веселою улыбкой...
— Честное слово, вы меня, кажется, не шутя принимаете, если не за великаго Парабраму, то по крайней мѣрѣ за какого-то генія, за Марута, владыку вѣтра и стихій, говоритъ онъ намъ весело смѣясь.—Да развѣ въ моей власти остановить вѣтеръ, или мгновенно вырвать съ корнемъ весь этотъ бамбуковый лѣсъ?... Просите чего-нибудь полегче!..
— Какъ остановить вѣтеръ? Какой бамбукъ?... Развѣ мы это слышимъ—не подъ психическимъ вліяніемъ?..
— Вы скоро помѣшаетесь на психологіи и электро-біологіи, мой дорогой полковникъ. Никакой тутъ нѣтъ психологіи, а просто естественный законъ акустики... Каждый изъ окружающихъ насъ бамбуковъ,—а ихъ вѣдь нѣсколько тысячъ на островѣ,—скрываетъ въ себѣ природный инструментъ, на которомъ нашъ всемірный артистъ—вѣтеръ прилетаетъ пробовать свое искусство послѣ солнечнаго заката, особенно въ послѣднюю четверть луны.
— Гм! вѣтеръ?... да... Но вѣдь это начинаетъ переходить въ ужасный шумъ... Очень непріятно... Какъ бы этому помочь? освѣдомляется нашъ немного сконфуженный президентъ.
— Ужъ право не знаю... Ничего, черезъ пять минутъ вы къ нему привыкнете, отдыхая въ тѣ промежутки когда вѣтеръ минутами затихаетъ...
И вотъ мы узнаемъ что такихъ природныхъ оркестровъ много въ Индіи; что они хорошо извѣстны браманамъ, которые называютъ этотъ тростникъ віна-деви (гитарой боговъ) и, спекулируя народнымъ суевѣріемъ, выдаютъ эти звуки за божественные оракулы. Къ этой особенности тростника * факиры идолопоклонническихъ сектъ прибавили и собственное искусство. Вслѣдствіе этого островъ на которомъ мы находились считается особенно священнымъ.
— Завтра утромъ, говоритъ намъ Такуръ,—я вамъ покажу съ какимъ глубокимъ знаніемъ всѣхъ правилъ акустики наши факиры просверлили различныхъ величинъ дыры въ тростникахъ. Смотря по объему ствола, въ каждомъ колѣнѣ этихъ пустыхъ трубокъ они увеличиваютъ выѣденныя жучками отверстія, придавая имъ то круглую, то овальную форму. На эти усовершенствованные ими природные инструменты можно по справедливости смотрѣть какъ на превосходнѣйшіе образцы примѣненнаго къ акустикѣ механическаго искусства. Впрочемъ удивляться тутъ нечему: наши древнѣйшія санскритскія книги о музыкѣ подробно описываютъ эти законы, упоминая о многихъ нынѣ не только забытыхъ, но даже совершенно неизвѣстныхъ намъ инструментахъ... А теперь, если только это слишкомъ близкое сосѣдство распѣвшагося тростника безпокоитъ ваши нѣжныя уши, я васъ, пожалуй, поведу на поляну у берега,—подальше отъ нашего оркестра. Послѣ полуночи вѣтеръ стихнетъ, и вы уснете спокойно... А пока пойдемте посмотрѣть какъ загораются „священные костры“. Какъ только окрестные жители заслышатъ далекіе голоса „боговъ“ въ тростникахъ, они тотчасъ же начинаютъ сходиться цѣлыми деревнями на берегъ, зажигаютъ костры и совершаютъ „пуджу“ (поклоненіе острову).
Мы прошли на небольшую поляну у озера, шаговъ за двѣсти, триста отъ бамбуковаго лѣса. Теперь звуки волшебнаго оркестра доносились до насъ слабо и урывками. Мы сидѣли противъ вѣтра, и они долетали лишь какъ полный гармоніи шепотъ, совершенно уже напоминая тихое пѣніе Эоловой арфы и не имѣя въ себѣ болѣе ничего непріятнаго или рѣзкаго. Напротивъ, эти звуки придавали еще сильнѣйшій колоритъ поэзіи этой сценѣ.
Мы разсѣлись на разостланныхъ для насъ коврахъ, и отъ усталости, такъ какъ я была на ногахъ съ четырехъ часовъ утра, мною сильно овладѣвалъ сонъ. Мужчины продолжали разговаривать о суами и о „пуджѣ“, а я крѣпко задумалась, и мало-по-малу, какъ это всегда случается, разговоръ сталъ долетать до меня лишь урывками...
— Проснитесь!... расталкивалъ меня полковникъ.—Вотъ Такуръ говоритъ что вамъ не слѣдуетъ засыпать подъ луннымъ свѣтомъ....
Совсѣмъ я не засыпала, хотя дѣйствительно сонъ сильно одолѣвалъ меня, просто задумалась. Но я даже и не отвѣчала, до такой степени лѣнь овладѣваетъ человѣкомъ подъ подобнымъ небомъ.
— Да ради Бога, проснитесь же! надоѣдалъ мнѣ полковникъ.—Вы только взгляните на эту луну.... на картину вокругъ насъ. Видали ли вы что-либо великолѣпнѣе этой панорамы? Смотрите...
Вотъ взошла луна златая... |
завертѣлось у меня въ головѣ. Воистину то была „луна златая“; въ эту минуту она испускала цѣлые потоки золотистаго свѣта, обливала каскадами волнующееся у нашихъ ногъ озеро, осыпа́ла на огромное пространство золотою пылью каждую травку, каждую былинку и камешекъ. Ея желто-серебристый шаръ быстро скользилъ вверхъ по темноголубому, усѣянному миріадами огромныхъ, блестящихъ звѣздъ небу, сіяя надъ нашими головами. Сколько бы лунныхъ ночей ни пришлось видѣть въ Индіи, всякій разъ найдутся новые и неожиданные эффекты... Подобныхъ картинъ не описываютъ; ихъ невозможно изобразить ни на полотнѣ, ни словами; ихъ можно только чувствовать. Но чтò за невыразимое величіе и красота! Въ Европѣ даже на югѣ, обыкновенно полная и яркая луна гаситъ вокругъ себя на большое пространство звѣзды, и наибольшія изъ нихъ меркнутъ въ ея сіяніи. Здѣсь совершенно напротивъ: словно громадная жемчужина, осыпанная кругомъ брилліантами катится она по небесному, точно изъ синяго бархата, своду. При этомъ лунномъ сіяніи можно не только читать мелко написанное письмо, но и свободно различать всѣ тѣни окружающей зелени, чтò въ Европѣ немыслимо. Взгляните на деревья, на статныя пальмы съ ихъ раскинутыми вѣеромъ верхушками во время полной луны! Съ самой минуты восхода мѣсяца, его лучъ начинаетъ ползти сверкающею серебряною чешуей по обращенной къ нему сторонѣ дерева все выше и выше, пока не окутаетъ всего растенія въ море свѣта. Безо всякихъ метафоръ, вся верхняя часть листвы кажется во всю ночь утопающею подъ переливающимися, дрожащими волнами серебра, въ то время какъ подкладка листьевъ является чернѣе и мягче чернаго бархата. Но горе неосторожному новичку! горе заглядѣвшемуся на луну съ непокрытою головой смертному! Опасно не только что уснуть, но даже и слишкомъ долго зазѣваться на цѣломудренную индійскую Діану. Припадки падучей болѣзни, безуміе, часто смерть, вотъ наказанія посылаемыя ея коварными стрѣлами современному Актеону осмѣлившемуся лицезрѣть жестокую дщерь Латоны въ ея полной красѣ. Оттого здѣсь ни днемъ ни ночью, ни Европейцы ни туземцы не снимаютъ на дворѣ своихъ топпи и пёггёри. Даже нашъ бабу прохлаждавшійся цѣлые дни съ непокрытою головой подъ солнцемъ надѣвалъ ночью во время луны бѣлую шапочку.
Огни, какъ намъ предсказалъ Такуръ, зажигались одинъ за другимъ на материкѣ, и давно уже мелькали вдали черные силуэты поклонниковъ. Ихъ дикія священныя пѣсни и громкіе возгласы—Хёрри, Хёрри Маха-део**—доно-<... continues on page 6-177 >