 |
vol. title: Russian Newspaper Articles vol. period: 1878-1880 pages in vol.: 231 Continuation of Letter XV from Moskovskie Vedomosti, No. 64, 5 March 1880. |
< From the Caves and Wilds of Hindustan (continued from page 6-146) >
будь[1] глупость и тѣмъ оскорбить хозяевъ; вдругъ раздалось изъ темнаго угла тихое пѣніе нѣсколькихъ женскихъ голосовъ. Подложныя „нотчей“ (пѣвицъ и танцовщицъ пагодъ) затянули въ унисонъ гимны и восхваленія богамъ. Тогда подъ этотъ шумокъ, проголодавшіеся и усталые, мы принялись за рисъ, который, по наученію и благодаря бабу, мы принялись ѣсть правою рукой, такъ какъ иначе еслибы мы стали ѣсть его лѣвою, то разомъ привлекли бы на пиръ цѣлую стаю ракшазовъ (демоновъ) и выгнали бы въ ужасѣ всѣхъ туземцевъ. О ножахъ, вилкахъ и ложкахъ не было конечно и помину. Страшась провиниться невольно и по разсѣянности, я всунула лѣвую руку въ карманъ, крѣпко держась во все остальное время пиршества за носовой платокъ....
За исключеніемъ тихаго пѣнія продолжавшагося всего нѣсколько минутъ, пиршество оказалось изъ самыхъ молчаливыхъ. Былъ понедѣльникъ—день постный, и правило гробоваго молчанія за пищей соблюдалось у нихъ въ тотъ день еще строже. Обыкновенно, когда при случаяхъ неизбѣжной необходимости случится кому проговорить хоть одно слово, то онъ спѣшитъ, омочивъ средній палецъ дотолѣ спрятанной за спиною лѣвой руки въ воду, увлажить себѣ онымъ обѣ вѣки. Но дѣйствительно набожный человѣкъ не удовольствуется такимъ очищеніемъ: прервавъ молчаніе, онъ обязанъ тотчасъ же встать, умыться и уже въ тотъ день не дотрогиваться до пищи.
Благодаря подобному гробовому молчанію, мнѣ представлялась возможность наблюдать за всѣмъ происходившимъ съ величайшимъ вниманіемъ. Нѣсколько разъ впрочемъ взглянувъ на полковника и мистера У*** уплетавшихъ рисъ пригоршнями, мнѣ стоило величайшихъ усилій чтобъ опять не расхохотаться. Мною невольно овладѣвалъ неудержимый смѣхъ. Оба сидѣли съ невозмутимою важностью и неловко работали и локтями и руками. У одного вся борода была усѣяна словно инеемъ рисовыми зернами; у другаго вся нижняя часть лица испачкана жидкимъ шафраномъ; а по груди и неуклюже поджатымъ колѣнямъ текли зеленые ручейки пикулей. Но я счастливо удержалась и устремила все свое вниманіе на необычайную процедуру Индусовъ. Постараюсь описать любопытные детали ихъ манеры обѣдать и ужинать.
Каждый изъ нихъ усѣвшись съ поджатыми подъ себя ногами и держа въ лѣвой рукѣ принесенный слугою кувшинъ, наливалъ себѣ изъ него воды сперва въ чашку, а затѣмъ въ горсть правой руки. Потомъ онъ медленно и долго кропилъ изъ оной вокругъ стоявшаго отдѣльно отъ другихъ кушаній листа съ яствами (какъ мы узнали для боговъ и духовъ) и во все время этой церемоніи напѣвалъ „мантру“ изъ Ведъ. Набравъ послѣ этого въ правую пригоршню рису, онъ повторялъ нѣсколько другихъ двустишій съ припѣвомъ, и отложивъ пять щепотокъ на правую сторону своей тарелки, снова умывалъ руки (отъ глазу), снова кропилъ водой вокругъ этой тарелки, и наливъ окончательно нѣсколько капель въ горсть правой руки выпивалъ оную. Потомъ проглатывалъ другія шесть щепотокъ рису, одну за другою, бормоча все время молитвы и обмакнувъ въ чашку съ водой средній палецъ лѣвой руки дотрогивался имъ до обоихъ глазъ. Въ заключеніе онъ пряталъ лѣвую руку за спину и тогда только начиналъ свой ужинъ правою. Все это совершалось въ нѣсколько секундъ, но съ большою торжественностью. Ѣли Индусы наклонясь всѣмъ туловищемъ впередъ и подбрасывая рукой пищу въ ротъ съ ловкостью японскихъ жонглеровъ, не проронивъ ни одного зернушка, ни проливъ ни единой капельки изъ разныхъ жидкостей. Изъ уваженія къ хозяевамъ и вѣроятно желая оказать этимъ честь Индіи, нашъ полковникъ видимо старался подражать имъ въ каждомъ движеніи. Онъ также было наклонился далеко впередъ всѣмъ туловищемъ, но увы!—почтенное брюшко оказалось серіозною помѣхой. Потерявъ равновѣсіе онъ чуть было не повалился со своей скамеечки лицомъ прямо въ яства; счастливо отдѣлавшись на этотъ разъ одними очками которыя полетѣли въ кислое молоко съ чеснокомъ. Послѣ такого несчастнаго опыта храбрый Американецъ разомъ отказался отъ дальнѣйшихъ попытокъ „индуизироваться“ и успокоился.
Всѣ кончили ужинъ по обыкновенію рисомъ приправленнымъ сахаромъ, толченымъ горохомъ, оливковымъ масломъ, чеснокомъ и гранатами. Это послѣднее лакомое блюдо они всегда ѣдятъ поспѣшно, нервно, поглядывая на сосѣдей и какъ бы въ перегонку. Каждый изъ нихъ смертельно боится опоздать и кончить послѣ другаго, такъ какъ это чрезвычайно дурная примѣта. Предъ самымъ концомъ они снова забираютъ воды въ горсть и, пошептавъ надъ нею заклинанія, проглатываютъ ее залпомъ. Горе тому кто поперхнется при этомъ! Ему залѣзъ въ горло бхутъ (демонъ; духъ умершаго) и онъ долженъ бѣжать очищаться предъ алтаремъ. Эти злые духи людей умершихъ съ неудовлетворенными желаніями и земными страстями въ полномъ ихъ разгарѣ (другихъ безпокойныхъ покойниковъ они не признаютъ) сильно тревожатъ бѣдныхъ Индусовъ. Индійскіе духи, если вѣрить показаніямъ всѣхъ и каждаго, толкутся вокругъ смертныхъ, стараясь насытиться ихъ ртами и удовлетворить всѣмъ своимъ нечестивымъ земнымъ желаніямъ посредствомъ на время завоеванныхъ органовъ у живыхъ. Ихъ боятся и проклинаютъ на всю Индію, не пренебрегая никакими средствами дабы отвязаться отъ нихъ и успокоить расходившихся бхутовъ. Понятія, идеи и выводы Индусовъ діаметрально противорѣчатъ аспираціямъ и надеждамъ западныхъ спиритовъ. „Добрый и чистый духъ, говорятъ они, на землю ужъ душу свою не пуститъ, коли та душа была также чиста. Онъ радъ умереть и соединить свой духъ (атма) съ Брамой, жить на сваргъ (небесахъ) жизнью вѣчною и брататься съ прелестными гандарвами (поющіе ангелы или херувимы), подъ небесную пѣснь коихъ онъ дремлетъ цѣлыя вѣчности, въ то время какъ душа (дживъ) продолжаетъ очищаться отъ земной грязи въ тѣлѣ болѣе чистомъ и болѣе совершенномъ чѣмъ только-что оставленное ею.“ * Но не то ждетъ злыя души. Душа не успѣвшая до смерти тѣла совершенно очиститься отъ земныхъ помышленій невольно отяжелѣетъ подъ бременемъ грѣховъ и вмѣсто того чтобы слѣдуя по законамъ метемпсихоза тотчасъ же воплотиться въ другую форму, она остается безплотною, осужденная бродить на землѣ. Она дѣлается бхутомъ и страдая сама причиняетъ иногда невыразимыя мученья своимъ же родственникамъ. Вотъ почему Индусъ боится болѣе всего на свѣтѣ остаться безплотнымъ послѣ смерти.
— Лучше перейти по смерти въ тѣло тигра, собаки, даже желтоногаго ястреба, говорилъ мнѣ недавно одинъ старый Индусъ, — нежели сдѣлаться бхутомъ! Каждый звѣрь, какой бы онъ ни былъ, имѣетъ свое собственное законное тѣло и право честно имъ пользоваться. А бхуты на вѣкъ обреченные дакоиты, разбойники, воры, вѣчно на сторожѣ какъ бы поживиться чужимъ добромъ. Это самое ужасное, невообразимо страшное состояніе, это и есть адъ по нашимъ понятіямъ. Чтò это за спиритизмъ такой на Западѣ? Неужели умные и образованные Англичане и Американцы сошли совершенно съ ума?
И онъ такъ и не повѣрилъ чтобы могли быть довольно безумные люди чтобы любить бхутовъ и даже приглашать ихъ къ себѣ на землю.
Послѣ ужина мужчины всѣ отправились во дворъ, къ колодцу, и умывшись снова одѣлись. Обыкновенно они къ ночи надѣваютъ чистыя малмалы, родъ узкихъ, длинныхъ блузъ, изъ тонкаго жаконета, тюрбаны и деревянныя сандаліи съ пуговкой, которую они захватываютъ между большимъ и среднимъ пальцемъ ноги, но оставляютъ всегда у дверей дома. Вернувшись въ пріемную, они разсаживаются возлѣ стѣны на коврахъ и подушкахъ, жуютъ бетель, курятъ трубки или индійскія сигары и слушаютъ священное чтеніе или смотрятъ на танцы „нотчей“.
Это въ обыкновенные дни. Въ этотъ же вечеръ (вѣроятно въ нашу честь) всѣ одѣлись очень богато. Иные носили дариа—изъ богатой, атласной полосатой матеріи, и по нѣскольку золотыхъ браслетъ, золотыя украшенныя брилліантами и изумрудами колье, золотые часы, цѣпочки и бѣлыя, тонкія какъ дымки съ золотыми полосами джанви—браманскіе шарфы черезъ плечо. Толстые пальцы нашего хозяина и правое ухо такъ и сіяли брилліантами...
Прислуживавшія намъ женщины—хозяйки, исчезнувшія тотчасъ послѣ ужина, вернулись къ намъ чрезъ полчаса разодѣтыя и были теперь формально намъ представлены. Ихъ было пять: хозяйка, жена толстяка, женщина лѣтъ <... continues on page 6-149 >
* По ихъ понятіямъ, духъ, „атма“, частица цѣлаго или Парабрама, не можетъ быть наказуемъ за грѣхи къ коимъ онъ никогда не причастенъ. То душа—„дживъ“, полуматеріальная иллюзія или Майа, грѣшитъ и страдаетъ и переходитъ изъ одного тѣла въ другое, пока не очистится. Духъ только освѣщаетъ ея земныя странствованія. Когда Ego совсѣмъ очистилось, то это Ego или душа окончательно соединяется съ своею атмою, духомъ, и мало-по-малу оба погружаются въ Парабраму и исчезаютъ въ немъ.
Editor's notes
- ↑ Text torn away at the left edge of the scrapbook clipping has been restored from the original newspaper: Moskovskie Vedomosti, No. 64, 5 March 1880, p. 5.