 |
vol. title: Russian Newspaper Articles vol. period: 1878-1880 pages in vol.: 231 |
< From the Caves and Wilds of Hindustan (continued from page 6-3) >
лодно и онъ ихъ грѣетъ надъ каминомъ. Статуя работы барона Марокетти и по его идеѣ представляетъ „Ангела милосердія“. Но почему это поза именно милосердія, а не чего-либо другаго, опредѣлить трудно. Статуя помѣщена внутри гранитной, четырехугольной ограды, съ чугунною рѣшеткой на гребнѣ; съ фасада мраморныя ступени ведутъ къ калиткѣ вдѣланной въ этой рѣшеткѣ, чтò еще смѣшнѣе, такъ какъ въ зданіи безъ крыши, казалось бы, и калиткѣ дѣлать нечего, тѣмъ болѣе что она словно виситъ между небомъ и землей. Желающему приблизиться къ подножію статуи приходится снова спускаться по такимъ же ступенямъ внизъ, внутрь ограды; и только тогда, очутясь въ квадратной ямѣ съ памятникомъ по серединѣ и носомъ прямо противъ пьедестала, „прохожій“ можетъ остановиться, но далеко не умилиться. Предъ нимъ, по розовому полю, бѣлыми рельефными буквами красуется вокругъ всего подножія легенда мятежа. Но чтò это за легенда! Она какъ бы соединеніе всѣхъ отборныхъ, непечатныхъ ругательствъ и проклятій язычникамъ... Ограбленный, выгнанный изъ своихъ наслѣдственныхъ владѣній принцъ Дундху-Пунтъ (Нана-Саибъ) предается въ ней „огню вѣчному“ какъ „рабъ презрѣнный и мятежный, осмѣлившійся взбунтоваться противъ законныхъ властелиновъ избраннаго Богомъ народа“. Англичане—„избранный Богомъ народъ!“ Вся симпатія, все глубокое сожалѣніе къ столь незаслуженному страданію, къ этимъ погибшимъ мученическою смертью несчастнымъ дѣтямъ и матерямъ исчезаютъ при чтеніи этой непристойно ругательной, до приторности высокомѣрной, напыщенной эпитафіи. Мученическій прахъ покоящійся подъ нею забывается; остается предъ глазами одна лишь высокомѣрная надпись, изъ которой такъ и бьетъ въ носъ фарисейство ихъ гордыхъ и жестокихъ отцовъ, братьевъ, сыновей! Во всемъ саду между многими десятками надгробныхъ надписей ни одной, положительно ни одной изъ Новаго Завѣта! Духъ древне-израильской нетерпимости, мстительности, духъ заповѣди: „око за око, зубъ за зубъ“ царствуетъ деспотомъ въ этомъ саду смерти и пуританства. Но ужъ если такъ, то соболѣзнуя о неповинныхъ мертвыхъ, нельзя въ этой ужасной трагедіи не видѣть справедливаго „закона возмездія“: „чтò посѣешь, то и пожнешь“, слышалось мнѣ въ шелестѣ каждой плакучей ивы надъ каждою новою могилой, въ далекомъ журчаніи ручья. Велики и ужасны прегрѣшенія Нана-Саиба; но кто осмѣлится утверждать что его поступками не руководили кровавыя слезы и стоны двухсотъ-милліоннаго населенія, народа попираемаго ногами завоевателя, народа оплеваннаго, издыхающаго съ голоду сотнями тысячъ въ продолженіе послѣдняго долгаго вѣка? И повѣрятъ ли христіане-читатели что чья-то рука начертила на множествѣ надгробныхъ памятниковъ слѣдующее, столь подходящее къ святынѣ мѣста размышленіе: „Оправдана гордость расы кричащей во слѣдъ каждому Азіатцу: Hic niger est, hunc tu, Romane, caveto“.
Полковникъ, гуманнѣйшій изъ либераловъ, проливавшій когда-то кровь за освобожденіе настоящихъ негровъ (за „Хамово племя“, какъ ихъ въ то время называли въ Америкѣ проповѣдники) просто выходилъ изъ себя. Мы наткнулись наконецъ на памятникъ какого-то убитаго сержанта, на которомъ нашли слова: „О Господи! Ты далъ мнѣ нечестивыхъ язычниковъ въ наслѣдіе, такъ сокруши же ихъ, разсѣй съ лица земли, и да погибнутъ проклятые Филистимляне; а Ты, Господи, прославь свой народъ!“ Всѣ эти надписи, въ своемъ напускномъ смиреніи, представились мнѣ до того гнусно іезуитскими, до того полными затаеннаго лицемѣрія что я поспѣшно отошла въ сторону и стала звать нашихъ спутниковъ Англичанъ вонъ изъ сада. Я положительно чувствовала что еще минута, и я не выдержу—выскажу предъ сторожемъ свое мнѣніе объ Англичанахъ, о живыхъ какъ и о мертвыхъ, и напущусь вдобавокъ на „бѣлокураго шпіона“ слѣдовавшаго за нами какъ неотвязная тѣнь. Къ тому же мы уже были подготовлены къ раздраженію съ первой минуты нашего приближенія къ памятнику: пропустивъ насъ, Европейцевъ, намъ объявили что наши друзья бабу и мульджи должны оставаться въ саду за воротами, которые имъ и захлопнули подъ носомъ. На наши протесты старый сторожъ молча указалъ намъ на прибитую къ воротамъ доску. На ней, большими буквами объявлялось запрещеніе „Индусамъ, язычникамъ какъ и магометанамъ, приближаться къ оградѣ“.
Миссъ Б*** проливала горькія слезы и сморкалась надъ каждымъ памятникомъ. Съ большимъ трудомъ мы оттащили ее отъ двухъ переплетенныхъ надъ двойною могилой мраморныхъ любовниковъ, „духъ“ коихъ, по ея убѣжденію, „виталъ въ эту минуту“ надъ ея—тонги и размокшей отъ слезъ вуалью. Она ужасно огорчилась и даже обидилась когда я ей сказала что, по моему, ничего здѣсь не витаетъ кромѣ „духа чванства да британскаго высокомѣрнаго фарисейства“...
— Ma chère (воскликнула Англичанка), vous n’avez vraiment pas de coeur...
— Быть-можетъ, отвѣчала я.—Но у меня за то есть то чего у васъ видимо нѣтъ: j’ai du nez...
И мы вернулись къ нашимъ Индусамъ.
РАДДА-БАЙ.