 |
vol. title: Russian Newspaper Articles vol. period: 1878-1880 pages in vol.: 231 |
< From the Caves and Wilds of Hindustan (continued from page 6-221) >
ваше правительство ни на минуту не потеряетъ ни васъ, ни насъ изъ виду... такъ боится оно какъ бы мы не попали въ дурныя руки!..
И онъ киваетъ по направленію желѣзнодорожной станціи. Тамъ на платформѣ суетится возлѣ своего багажа, ящика съ содой и водкой, златоусый шпіонъ въ бѣломъ кителѣ.
Новый счетъ[1]>
изъ пещеръ и дебрей индостана.
Быстро летѣли дни и недѣли и еще быстрѣе передвигались мы съ мѣста на мѣсто; но несмотря на то что не теряли времени, а все мы не видали и двадцатой доли тѣхъ исторически-знаменитыхъ мѣстъ которыми славится Индія. А жары становились между тѣмъ съ каждымъ днемъ ужаснѣе. Въ началѣ мая онѣ достигаютъ вообще по всему Индостану своей высшей точки; но Раджистанъ является въ этомъ смертельномъ мѣсяцѣ пекломъ даже въ Индіи, въ сравненіи съ которымъ самъ Аллахабадъ способенъ обворожить своею прохладой. Въ. то время какъ въ Петербургѣ и Москвѣ поля еле начинаютъ одѣваться молодою зеленью, а кусты сирени еще стоятъ обнаженные, нъ палящихъ равнинахъ Раджпутаны все уже испеклось, пережарилось и поверхность земной коры, какъ сухарь слишкомъ долго оставленный въ духовой печи, пересохнувъ, начинаетъ разсыпаться прахомъ. Ея огромныя поляны, выгорѣлыя, печальныя, желто-бураго цвѣта, въ мѣстахъ гдѣ онѣ не столь густо застроены деревушками напоминаютъ русскія степи: тотъ же сухой ковыль, то же частое марево на раскаленномъ горизонтѣ...
Словно высохшая до мозга костей старица, дремлетъ вокругъ насъ усталая, угасающая природа Индіи, доживая подъ палящими стрѣлами свирѣпаго солнца „сезонъ жаровъ“. Весна, лѣто, зима и осень для туземца одинъ лишь звукъ безо всякаго значенія. У Индуса всего три времени года, и говоря о послѣднихъ, онъ указываетъ на нихъ какъ на сезонъ „жаркій“, „холодный“ и „сезонъ дождей.“ Чрезъ три, четыре недѣли, на яркояхонтовомъ, безоблачномъ девять мѣсяцевъ въ году небѣ, покажутся первыя дождевыя облака... Загремитъ громъ, подымутся на Бенгальскихъ берегахъ циклоны и опустошительныя бури. Погубятъ онѣ нѣсколько человѣческихъ жизней, разорятъ нѣсколько зданій; но за то прилетитъ съ юга ураганъ, принося на мощныхъ крыльяхъ своихъ столь желанный муссунъ, весь пропитанный ароматами Цейлона и Южной Индіи. И вотъ снова, въ два, три дня, подъ проливнымъ дождемъ зацвѣтетъ вся Индія отъ Гималай до Коморина. Затопленныя равнины Раджистана превратятся въ моря, изъ глубины которыхъ будутъ торчать лишь „скалы Такуровъ“ съ ихъ полуразрушенными крѣпостями и замками. Эти скалы, разсѣянныя теперь словно безобразныя бородавки по лицу Сурьяванзѣ—„земли солнца“,—обмоются и зацвѣтутъ, и снова все заликуетъ въ природѣ... Закукуетъ кукушка—птица любви Индостана, посвященная Камѣ, божку любви. Подымется паръ изъ земли, благоуханнѣйшій изо всѣхъ ароматовъ природы въ понятіяхъ Индуса, паръ отъ перваго дождя, и начнутся свадьбы, пиры и веселье...
Но пока до дождя, „возлюбленнаго земли“, по слову греческаго поэта, Раджпутана могла намъ предложить не болѣе того чтò сама имѣла. Кругомъ все выжжено и нечему ужъ болѣе и выгорать. Миссъ Б*** права: первый взглядъ на окрестности не располагаетъ къ странѣ. Все мертво и безмолвно, и на голыхъ поляхъ не видно даже и обычной фигуры земледѣльца, бѣднаго чернаго скелета, колающагося на нихъ какъ кротъ на земной поверхности во всѣ остальныя времена года. До первыхъ дождей ему нечего дѣлать въ полѣ. Въ подобный зной даже выносливый верблюдъ покорно ложится гдѣ попало: жвачка теряетъ для него всю прелесть, и по цѣлымъ днямъ онъ либо непробудно спитъ, либо тутъ же издыхаетъ. Все словно вымерло, застыло въ природѣ, жизнь и дѣятельность проявлялись теперь въ одной смерти да тлѣніи. Въ такіе дни птицы падаютъ десятками мертвыя на сухую землю. Общее безмолвіе прерывается лишь длинною жалобною трелью гдѣ-то недвижно висящаго на воздушныхъ горячихъ струяхъ ястреба, да гдѣ-нибудь на бугоркѣ стая коршуновъ, окруживъ падаль, стоитъ не двигаясь, понуря голову и не трогая лакомой пищи, довольствуется лишь однѣми грезами.
Смерть подъ разнообразнѣйшими видами царитъ надъ головой подъ ногами Европейца. Она мигаетъ на него изъ дрожащихъ свѣтовыхъ волнъ, угрожая солнечнымъ ударомъ; тихо подкрадывается къ нему въ вагонѣ, суля „апоплексіей отъ жары“,* причиняемою на желѣзной дорогѣ разсѣкаемымъ быстротой движенія раскаленнымъ воздухомъ, дома—удушливою температурой. Она ждетъ жертву въ каждомъ затемненномъ, сравнительно прохладномъ уголкѣ, куда сырость поливаемыхъ кусъ-кусовыхъ ставень и дверей привлекаетъ ядовитыхъ стоножекъ, скорпіоновъ, даже змѣй.
Смерть въ Индіи не пропуститъ ни одного случая; она лучшій другъ и союзникъ туземца и одна часто избавляетъ его отъ тирана. Она сторожитъ Англо-Индійца изъ-за каждаго угла; всѣ средства для нея хороши. Вслѣдствіе этого вѣчно потѣющій Англичанинъ находитъ ее всюду: въ искусственной прохладѣ па́нки осуществляющей въ Индіи проблему perpetuum mobile, подъ колыханіемъ коей онъ ѣстъ, спитъ, пьетъ, ругается, дерется и отправляетъ слу<... continues on page 6-226 >
* Въ Индіи доктора зовутъ этотъ родъ смерти heat apoplexy.
Editor's notes